Любить и помнить [Демоны прошлого] - Вера Кауи

– Совершенно верно.

– Я тебя внимательно выслушал. Но это ничего не изменит. А я вот изменился. – Он опять откинулся на спинку стула. – Можете больше не беспокоиться, в случае чего мы сами вас побеспокоим.

Сара не шелохнулась.

– По крайней мере честно, – сказала она. – Могу я узнать, каковы мои шансы?

– Шансы довольно велики. Не меньше, чем у других.

– Спасибо на добром слове.

Эд смотрел ей прямо в глаза.

– Я предупреждал, что за утешением лучше обратиться к священнику.

– Тем не менее ты выслушал мою исповедь.

– Это все, что я смог для тебя сделать.

– Смог или захотел?

– Это как посмотреть.

– Ты имеешь в виду – посмотреть на Джеймса?

Он пожал плечами.

– Можно и так сказать.

– Я ведь тоже изменилась, – сказала Сара. Она взяла меню и протянула ему. – Ладно, давай сменим тему. Что ты будешь есть?

Сара заканчивала подписывать адрес на пакете, и вдруг кто-то поцеловал ее в макушку.

– Для Рождества рановато, день рождения у меня уже прошел, так кто же тогда счастливый получатель этого подарка?

Она с улыбкой взглянула на сына, лукаво смотревшего на нее сверху вниз.

– Привет, дорогой. Я и не слыхала, как ты подъехал.

– Потому что я и не подъезжал. У моего старого драндулета полетел последний цилиндр. Меня Памела подвезла.

– А где же она?

– Ей некогда. Умчалась к своим старикам. У них ждут гостей на уик-энд. Ей надо их развлекать. – Джеймс пристроился на краешке стола – так, чтобы видно было лицо матери. – Ну что? Как дела? Что новенького?

– Новостей полно. Мне надо тебе кое-что сказать.

– Вот как? Случилось что-то необыкновенное?

– Да нет.

– Похоже, ты встретилась с призраком.

– Пожалуй.

– А как, кстати, прошел традиционный сбор?

– Великолепно. Это был самый лучший праздник из всех.

– В самом деле? – Он пристально посмотрел на мать. – С тобой, кажется, действительно произошло нечто необычное. Ты сама на себя не похожа. Прическу, что ли, сменила? —

Он нежно провел ладонью по ее щеке. – Может быть, какие-нибудь добрые новости о па?

– Нет, отца это не касается, – осторожно сказала Сара.

– Так в чем же дело? Не томи.

Сара посмотрела на бандероль, повернула ее так, чтобы Джеймсу виден был адрес, и придвинула к нему. Джеймс удивленно поднял брови.

– Так-так, – сказал он. – Так вот почему в субботу у нас состоялся самый лучший из праздников!

Он с осуждением взглянул на мать.

– Да.

– И ты уже шлешь ему подарки?

– Только переснятую фотографию из альбома.

– Которая у тебя случайно оказалась под рукой.

– Да.

– Понятно. Документальное свидетельство, – холодно сказал он. – Готов держать пари – он здорово удивился.

– Да.

– А что еще можно о нем сказать?

– Он почти совсем не изменился.

– Чего нельзя сказать о тебе. Тебя просто всю перевернуло. Я сразу понял, что-то не так... Значит, дело в нем.

– В нем.

– Так, так, так, – с нарочитой небрежностью произнес Джеймс. – Теперь, значит, мы лихорадочно перелистываем старые альбомы, ворошим память. Что же ты сразу не сказала?

– Я собиралась.

– Еще бы! Знаешь, я бы чего-нибудь выпил. А ты?

– И я. Налей мне шерри.

Джеймс принес бокалы, один поставил перед матерью, пододвинул кресло и сел напротив нее.

– Ну, я устроился и готов слушать. Итак, мы начинаем?

Сара рассмеялась.

– История будет забавной?

– Вряд ли. Я смеюсь потому, что всегда знала, как ты на него похож, но после того, как увидела его снова, поняла, что ваше сходство просто поразительно.

– Значит, это будет история о призраках.

– Зря ты так веселишься, Джеймс.

Джеймс пожал плечами.

– Судя по всему, он человек цивилизованный. Это внушает оптимизм.

Серьезный взгляд матери смутил его.

– Он полковник американской авиации.

– Боже милостивый! Один из тех, кто готов в любой момент поднять в небо бомбардировщики с водородными бомбами.

– Он сотрудник американского посольства в Лондоне.

– Тогда он действительно должен быть прилично обтесанным, не говоря уж о множестве других достоинств, которыми он обладает, если сумел произвести на тебя впечатление.

Льстивый комплимент был слегка подпорчен ядовитым тоном, которым он был произнесен.

– Ну давай же, выкладывай! – нетерпеливо торопил Джеймс. – Ты же умираешь от желания поделиться.

Сара рассказала ему все. Он слушал молча, потягивая из бокала, и, когда Сара умолкла, улыбнулся улыбкой Эда.

– Да, просто сказка братьев Гримм, – резюмировал Джеймс.

Сара, чувствуя его замешательство, со смехом сказала:

– Вот и он отреагировал точно так же.

– Да, ему, наверно, было что сказать. По тебе видно.

– Неужели?

Джеймс нахмурился. По его виду Сара поняла, что чем-то обидела его. Джеймс не мог скрыть удивления и досады. Он впервые увидел мать как женщину – не мать, но женщину, которая может чувствовать эмоциональное и сексуальное влечение к мужчине. И это ему не нравится. Совсем не нравится. Он вырос рядом с матерью, которая давно похоронила сексуальность вместе с любовью, и вот теперь гробницу открыли, а в ней, оказывается, скрывалась прекрасно сохранившаяся женщина из плоти и крови. Это поразило его до глубины души.

– А что же он? – с неприятным ударением на последнем слове спросил Джеймс. – Он чувствует то же, что и ты?

– Да.

– Ничуть не угас? – недоверчиво переспросил он.

Сара промолчала.

– Все страньше и страныше, – процитировал он «Алису в Стране Чудес». Верь не верь, а правда глядит прямо тебе в глаза, струится от сияющего лица матери, так неузнаваемо преобразившейся в мгновение ока. Благодаря некоему Эдварду Джеймсу Хардину, полковнику военно-воздушного флота США, ветерану второй мировой войны, бывшему пилоту «Девушки из Калифорнии» и «Салли Б.», человеку с фотографии, которую мать хранила в потаенной шкатулке у себя наверху, а также в своем сердце. И вот он вернулся и открыл это сердце своим ключом.

Сара знала своего сына лучше, чем он сам себя знал. Она могла читать его мысли по лицу, как бы он ни старался их скрыть. Он был оскорблен в лучших чувствах, хотя старался прятать истинные эмоции за мальчишеской бравадой.

– Мы поговорили в субботу на празднике, понедельник вместе пообедали, тогда я и рассказала ему о тебе. Вот и все, – мягко сказала Сара. – Больше ничего не было.

«Пока не было», – подумал Джеймс, не сводя глаз с бокала. Он только теперь начинал что-то по-настоящему понимать. И это ему тоже не нравилось. Он был еще слишком маленьким, когда мать впервые сказала ему про Эдварда Джеймса Хардина, и для него это казалось чем-то вроде голливудской мелодрамы времен войны. Отважный американский пилот-красавец и юная английская аристократка, страстная романтическая любовь... Ему тогда было невдомек, что такое подлинная страсть. В тех старых голливудских картинах никогда не показывали мужчину и женщину в постели. И теперь эта женщина, сидевшая напротив него, не могла быть его матерью. Слишком сексуальна для такой роли.